27.01.2020
Мир, Наше время

Ирина Секлер: «Я благодарна судьбе за то, что мой сын гей»

«Я воспринимала это, как горе, произошедшее в моей семье. Не просто горе – трагедия. Тем не менее моя трансформация происходила очень быстро. Я себе сказала тогда: меня не интересует что да как, но я сделаю все, чтобы моему ребенку было хорошо. Это чувство в одночасье перевернуло мое мировоззрение. Да, твой ребенок гомосексуален, тебе это кажется трагедией. Но твой ребенок жив, твой ребенок здоров (хотя на тот момент я не была уверена в том, что он здоров, честное слово, тогда я думала, что это некое заболевание). Да, с этим сложно жить. Но выгнать ребенка из дому?! Да никогда! Этому не бывать», - сказала Ирина Секлер в беседе с автором этого интервью.

Впервые я увидел Ирину Секлер, симпатичную, приветливую женщину примерно моего возраста, на одном из тель-авивских прайдов несколько лет назад. Ирина неизменно пользовалась успехом у фотографов, снимающих тель-авивские шествия, поскольку в руках она держала недвусмысленный плакат «Мой сын гей. Ну и что?». Было ясно, что это чья-то мама, пришедшая на прайд, чтобы поддержать своего сына. Тогда я еще не знал, что Ира «русская», приехавшая в Израиль, как и я, 30 лет назад, на волне большой алии из Советского Союза. Спустя какое-то время мы познакомились ближе, и я узнал, что Ира не просто мама, поддерживающая своего сына, Шая Секлера, бывшего участника беэр-шевской молодежной ЛГБТ-организации, а ныне жителя Тель-Авива, но и сама активная участница ЛГБТ-общины в Беэр-Шеве. Без нее в последние десять лет не обходится ни одно правозащитное мероприятие в этом городе. Когда около двух недель назад религиозный министр просвещения Рафи Перец в очередной раз одарил публику гомофобной глупостью, на сей раз особенно больно задевшей родителей ЛГБТ-детей, я решил, что лучшего собеседника для разговора на «родительскую» тему мне не найти.

Ира, скажи, когда ты почувствовала необходимость начать делать что-либо, чтобы защитить своего сына? Как это произошло?

Это произошло вскоре после выхода сына «из чулана». Одиннадцать лет назад. Я приехала на тель-авивский прайд и попросила у женщин из организации «Техила» (организация родителей ЛГБТ-детей – прим. ред.) плакат, на котором было написано «Мой сын гей. Ну и что?» А потом пошла смотреть, что тут происходит. Для меня все было новым, неизведанным, пугающим. Это ведь так страшно: мой сын гомосексуал. Так я мыслила в то время. Шаю было тогда всего 15 лет. Поездку на прайд предложил мне именно он, а также родители из организации «Техила», с которыми Шай меня и познакомил. Я на них смотрела с ужасом – чему они вообще радуются, ведь у них дети геи, лесбиянки, трансгендеры. Чему же тут радоваться – это ведь страшно, ужасно, это позор, это горе, это ненормальная жизнь. На тот момент я еще не была связана с какими-либо группами поддержки и организациями, хотя Шай уговаривал меня пойти на эти встречи. Но я не понимала, о чем там говорить, да и зачем. И когда я все-таки попала на одну из таких встреч, намечалась поездка на тель-авивский парад гордости. И вот я вместе с мамами из беэршевского отделения Агуды (всеизраильская ассоциация по защите прав ЛГБТ – прим. ред.), поехала в Тель-Авив. Я взяла у них этот плакат не для того, чтобы привлечь к себе внимание, а скорее для себя самой, чтобы вбить себе в голову: да, у тебя сын – гей, ну и что, действительно — ну и что?

Хорошо, давай начнем сначала. Как это все произошло — камин-аут Шая?

У Шая в тот период постоянно оставались ночевать две девочки, его приятельницы. Иногда одна из них, иногда – обе вместе. И я решила, что для меня это неприемлемо. Да, я все понимаю: 15 лет, гормоны бурлят. Но пусть уже решит – какая из них, но не обе. У меня здесь не публичный дом, мягко выражаясь. Когда мы с ним остались одни дома, я сказала: «Шай, я могу тебя о чем-то спросить?» А он и говорит: «Мой ответ – да». «Что значит, твой ответ да?» И тогда он отвечает: «Да, мама, я гей».

Ты вообще не думала о чем-то таком?

Даже близко. Представить себе не могла. Шай сказал, что у меня было такое лицо, будто я увидела перед собой смерть. Я не знаю, как у меня в тот момент хватило сил и ума, чтобы обнять его, поцеловать и сказать, что я его люблю, и меня ничего не волнует и не интересует. То, что меня это не волнует и не интересует, было, разумеется, ложью.

На тот момент?

Нет, не только на тот момент. И сейчас меня это беспокоит. Давай смотреть правде в глаза. Гетеросексуалам живется намного легче. Поэтому меня это интересует и сейчас. Но тогда я вообще ничего не знала, не понимала. Было лишь ощущение катастрофы – солнце завтра не взойдет, жизнь кончилась. Я говорить не могла от ужаса.

А какие у тебя тогда были представления – о гомосексуальности, об ЛГБТ-людях, о том, что происходит в Израиле в этом плане?

Представления, которые я привезла из Советского Союза. Шай мне позднее говорил: «Мама, ты же меня возила в Игги (молодежная ЛГБТ-организация – прим. ред.), видела радужный флаг, стоявший у меня в комнате, неужели ты ничего не понимала. А я действительно ничего не видела. Когда человек не хочет что-либо замечать, он этого и не замечает. Ведь Шай к тому времени, в свои 15 лет, уже был активистом в Игги. Он был в полной гармонии со своей сексуальностью – лет с 12, пожалуй. А я все эти годы словно не замечала ничего. Флаг стоял у него на полке, я вытирала пыль, но не обращала внимания. И, честно говоря, не особенно понимала, что это значит. Кроме представлений, привезенных из Союза, кроме всяческих стереотипов и предрассудков, у меня в голове ничего не было.  Темнота полнейшая. Когда я в первый раз пошла на встречу с Батьей Вигель, представительницей родительской организации в Беэр-Шеве, я могла с ней говорить лишь о том, что у меня внутри ужас, дикий страх. Причем объяснить природу этого страха я не могла.

Ты на своем личном опыте подтверждаешь иррациональную природу подобных страхов.

Абсолютно так. Мы сидели с Батьей в кафе, и она спросила меня, чего ты боишься? А я не могла ей объяснить. Просто боюсь и все. Я воспринимала это, как горе, произошедшее в моей семье. Не просто горе – трагедия. Тем не менее моя трансформация происходила очень быстро. С момента признания Шая и до моей поездки на тельавивский прайд прошло меньше месяца.  Представляешь? И вот я взяла у женщин плакат, на котором было написано «Мой сын гей. Ну и что?» И решила просто пойти посмотреть, что творится вокруг. Очень странное было ощущение: у меня горе, у меня трагедия, а вокруг праздник: все веселятся, все улыбаются, все невероятно доброжелательны. И тут все обращают внимание на мой плакат, и ко мне начинают идти толпами люди разных возрастов, даже совсем пожилые, гораздо старше меня. Меня начинают обнимать-целовать, а я не понимаю: какие-то посторонние люди, что они от меня хотят. Многие стали мне рассказывать о том, как их не принимали в семье, как их выгоняли из дома. Один парень из ультраортодоксальной семьи рассказал, как родные сидели по нем «шиву», будто он умер. И вот тогда, наверное, у меня в голове перемкнуло.

Что именно?

Знаешь, может быть, это прозвучит пафосно. Но именно так я себе сказала тогда: меня не интересует что да как, но я сделаю все, чтобы моему ребенку было хорошо. Это чувство в одночасье перевернуло мое мировоззрение. Да, твой ребенок гомосексуален, тебе это кажется трагедией. Но твой ребенок жив, твой ребенок здоров (хотя на тот момент я не была уверена в том, что он здоров, честное слово, тогда я думала, что это некое заболевание). Да, с этим сложно жить. Но выгнать ребенка из дому?! Да никогда! Этому не бывать. Когда я это сообщила Шаю, он мне рассказал про Бейт-Дрор (муниципальное убежище для ЛГБТ-подростков, которых выгнали из семьи – прим. ред.). По сей день я не решаюсь туда пойти. Я много общалась с ребятами, которые побывали в Бейт-Дроре. Все из-за этого плаката, с которым я хожу на прайды. Они подходят и рассказывают свои истории. Некоторые истории просто ужасные: кто-то скатился к употреблению наркотиков, кто-то занимался проституцией – только для того, чтобы было элементарно что пожрать. Воровали продукты, чтобы не сдохнуть с голоду. Меня подобные истории в свое время просто вывернули наизнанку.

Что происходило дальше? Кроме твоего естественного желания защитить сына, какие еще изменения стали происходить с тобой и в тебе? Эволюция сознания, борьба с собственными предрассудками?

Как раз вскоре после моей поездки в Тель-Авив «Техила» открыла курс для родителей, которые хотят участвовать в волонтерской деятельности. Я туда записалась. Стала также посещать встречи с ребятами в нашем беэршевском филиале Агуды, общалась с молодежью, с родителями. Не стеснялась спрашивать обо всем.  Я понимаю, что задавала порой совершенно глупые вопросы. Но никто надо мной не смеялся.  Мне терпеливо все объясняли, указывали на мои ошибки. Это было очень приятно. Никто не смотрел на меня сверху вниз, мол, какая же ты тупица, сколько же у тебя заблуждений и предрассудков. Да, я признаю, что в то время у меня часто проскальзывали гомофобные замечания. Это было для меня тогда вполне естественно. И никто, ни один человек, не смотрел на меня из-за этого с презрением. Мне объясняли, где я ошибаюсь. Никто не обижался на мои слова. Единственный, кто однажды серьезно обиделся, был мой собственный сын. На одной из встреч задали вопрос: «Если бы изобрели таблетку – примешь и станешь гетеросексуалом. Вы бы приняли?» Все сказали «нет». А я ляпнула, что силой запихнула бы такую пилюлю в своего ребенка. И пояснила, что гомосексуальным людям тяжелее жить, чем гетеросексуальным. Какое самое распространенное ругательство в школе, на улице? Вонючий «омо». А Шай на меня очень обиделся: какое ты имеешь право за меня решать, это моя жизнь, моя судьба, я проживаю свою жизнь так, как я хочу, а не так, как ты, мама, этого хочешь. И я поняла, что он прав.

Постепенно, месяц за месяцем, год за годом, ко мне приходило понимание. Не только благодаря общению с людьми. Я много читала, изучала этот вопрос. Скажу тебе больше: я безумно благодарна Шаю… или не Шаю, а обстоятельствам, судьбе – за то, что мой ребенок гомосексуал.

Почему?

Потому, что я открыла для себя другой мир. Во-первых, я перестала быть гомофобкой. Во-вторых, я перестала воспринимать людей, не похожих на меня, как нечто злое, плохое. Прости, но давай признаем честно: большинство людей моего возраста, выросших в СССР, заражены расизмом, ксенофобией. Благодаря сыну я изменилась. Теперь я воспринимаю любого человека по его качествам – не по национальной принадлежности, цвету кожи или сексуальной ориентации. Если человек подлец, то совершенно неважно кто он —  еврей, араб, русский, англичанин, гей или гетеросексуал. Но если человек достойный, и с ним приятно общаться, то мне все равно, какого он происхождения, и каковы его предпочтения.  Новый опыт мне хорошо прочистил мозги.

Несколько лет назад произошел очень неприятный инцидент, который изрядно подорвал твое доверие к нашей правоохранительной системе.  Расскажи.

Это было четыре года назад. Мы участвовали в большой демонстрации возле мэрии в знак протеста против изменения маршрута первого прайда в Беэр-Шеве. В последний момент полиция запретила проводить шествие в центре города. Предложенная альтернатива была насмешкой над здравым смыслом. Демонстрация прошла спокойно и мирно. Мы уже возвращались домой. Шай с друзьями шел впереди, а я сзади. Как всегда, со своим плакатом «Мой сын гей. Ну и что?» Навстречу шла группа полицейских, «магавников», парней из пограничной охраны. Как раз тех, кто нас охранял на демонстрации. Один из них, поравнявшись, бросил мне: «Меня тошнит от тебя и от твоего плаката». А я за словом в карман не лезу. Говорю ему: «Сынок, тебе дать противорвотное?» Он в ответ: «Уматывай отсюда, быстро». Шай и его друзья услышали эту перепалку. Шай повернулся в его сторону, включил камеру на телефоне и потребовал у «магавника» личные данные. Я, говорит, подам против тебя жалобу. Ты на службе, ты здесь, чтобы нас охранять. И такое себе позволяешь. Разговор велся спокойно. Но вдруг подлетает их командир и начинает кричать на меня, чтобы я убиралась отсюда. Я ему отвечаю, что никуда отсюда не уйду — это моя улица, мой город, моя страна. Все это время Шай продолжает снимать. Откуда-то прибежали журналисты. И тогда появляется некий полицейский чин, представляется начальником отделения полиции и приказывает Шая арестовать.

И Шая задерживают?

Не просто задерживают, его избивают – на глазах у всех. Ему заламывают руки и уводят в здание мэрии. Шай кричит, почему вы меня бьете, я ведь не сопротивляюсь. Свидетелей вокруг было много. Это снимали на камеру. Мне тоже перепало, потому что я пыталась вызволить сына. Мне было все равно, я защищала своего ребенка. Шая оскорбляли, он рассказывал, сколько гомофобных оскорблений ему пришлось выслушать, когда он находился с полицейскими в здании мэрии. Потом мне сказали, что его забрали в отделение. И тогда многие ребята вместе со мной собрались возле полиции и отказались расходиться, пока Шая не выпустят.  При этом меня запугивали: либо ты разгонишь свой пикет, либо твой сын сядет и надолго. Если судья решит, говорю я полицейским, что мой сын должен сидеть, он будет сидеть. Но на сделки я не иду. Люди не разойдутся до тех пор, пока мой сын будет находиться в полиции. Шая выпустили в четыре утра. После этого он поехал в больницу, где ему оказали помощь, сняли побои. Мы подали жалобу в МАХАШ (отдел по расследованию полицейских преступлений при министерстве юстиции – прим. ред.). Спустя некоторое время получили ответ: полиция действовала в рамках закона, не превышая уровень разумного применения силы. И всё. Обжалованию не подлежит.

Честно говоря, все это довольно страшно. Ведь нам так хочется верить, что мы защищены. Давай вернемся к сегодняшнему дню. Что ты думаешь о нынешней ситуации с правами ЛГБТ-людей? Как ты вообще настроена – оптимистично или не очень?

После недавнего заявления нашего министра просвещения мне стало по-настоящему страшно. Взять, к примеру, то, что я сейчас вижу в русскоязычном сегменте социальных сетей. Гомофобия стала поднимать голову. Столько лет мы добивались улучшения ситуации. И вдруг министр просвещения позволяет себе подобные заявления? Чем его дети лучше моих? Мои дети отслужили в армии, они работают, учатся, они абсолютно нормативны. Чем он лучше меня? Это был плевок в адрес стольких родителей. А он не боится, этот Рафи Перец, что его внук совершит камин-аут? Хотя лучше, чтобы этого не произошло. Мне жалко детей и внуков таких родителей, как он. Я очень не хотела бы, чтобы у гомофобных родителей, не дай бог, оказался в семье не гетеросексуальный ребенок. Это всегда трагедия. Такого ребенка изувечат, сломают ему жизнь — если не физически, так морально. Такие люди не имеют права быть министрами.

Гай Франкович

Фото: Авиталь Барам и Хая-Двора Цымбалова

Источник: relevantinfo.co.il

Previous Далее
Назад к новостям